Лента новостей

Семь книг, экранизации которых выйдут до конца 2016 года

28 Сентябрь 2016 - Комментировать
Современный кинематограф нередко черпает идеи для сюжетов... 

Пикник под запретом

28 Апрель 2016 - Комментировать
С 1 апреля вступил в силу запрет на приготовление шашлыков... 

Парадоксы строительного рынка

26 Август 2014 - Комментировать
По данным Государственной службы статистики, площади введенных... 

Хакерская рассылка заразила компьютеры украинских чиновников

22 Август 2014 - Комментировать
Как сообщало на прошлой неделе Миндоходов, вредоносный... 

Рост биотехнологических компаний не настоящий?

19 Август 2014 - Комментировать
Биотехнологические компании не показывали такой хорошей... 
События

Реформа банковской системы ЕС — большая встряска для всех

15 Август 2014 - Комментировать
Мишель Барнье, комиссар ЕС, ответственный за реформы, выступил... 

Безроботица может повлиять на инфляцию в США

12 Август 2014 - Комментировать
Согласно исследованиям известных экономистов, специализирующихся... 

Кофе стал товаром премиум-сегмента рынка

10 Август 2014 - Комментировать
Однако есть один сегмент кофейного рынка, где таких проблем... 

Исследователи сообщают о наличие проблем у нефтяных инвесторов

10 Август 2014 - Комментировать
В опубликованном в конце недели докладе группа Carbon Tracker... 
Голосование

Любите ли Вы праздник 8 Марта - Международный Женский День?

Посмотреть результаты

Загрузка ... Загрузка ...
Жоэль Артур Розенталь: «Фаберже наших дней»

Категория: Звезды | 2 Июль, 2014 | Комментировать

Жоэль Артур Розенталь: «Фаберже наших дней»Когда в разговорах с коллегами по fashion-индустрии и знакомыми из мира роскоши я упоминала, что собираюсь отобедать с «Фаберже наших дней» Жоэлем Артуром Розенталем, каждый раз наблюдала следующую реакцию. Сначала — скептически вскинутые брови. Затем собеседник испускает короткий смешок и смотрит на меня с некоторым сочувствием. Далее — фраза в духе: «Ну… что же, удачки!». Но когда я добавляла: «Нет, честно, уже и дата назначена», насмешливое выражение лица как ветром сдувало. «Что, правда? Он в самом деле согласился?!» Потом после короткой паузы: «Ты только не говори ему, что разговаривала со мной! Не упоминай моего имени, пожалуйста». И наконец с нескрываемым испугом: «Иначе он мне больше ничего не продаст!».

Розенталь не особенно любит рассказывать о себе. Еще меньше ему нравится, когда о нем говорят другие. Он базируется в мастерской с глухими окнами на Вандомской площади в Париже и знаменит по нескольким причинам. Во-первых, мастера прославили его выдающиеся ювелирные изделия, которые без малейшей натяжки можно назвать произведениями искусства — кстати, в конце ноября открывается его ретроспективная выставка в нью-йоркском Metropolitan Museum of Art, причем он первый ювелир, которому такая честь оказана еще при жизни. Во-вторых, притчей во языцех стала его крайняя, почти как у Гарбо, скрытность. И в?третьих, его отличает уникальный подход к своему делу, который можно сформулировать так: он создает только то, что хочет, когда хочет и для кого хочет.

Это образ жизни, о котором другие работники творческих профессий — ювелиры, fashion-дизайнеры, исполнители — говорят с завистью: как ему удалось добиться этого, в то время как карьера остальных зиждется на послушном служении системе? Но на самом деле мало кому известно, каких жертв это требует. Хотя бы потому что Розенталь почти не дает интервью: предыдущее состоялось в 2002 году, во время выставки его работ в лондонском Сомерсет Хаус, известной тем, что она, по просьбе маэстро, проводилась в темноте, при свете крошечных фонариков, потому что «ювелирные изделия должны мерцать».

На этот раз Розенталь согласился пообедать со мной, так как пообещал Metropolitan Museum of Art сделать что-то для промоушена выставки, а также потому, что около года назад наш общий друг познакомил нас. На протяжении нескольких летних недель он жил на Лонг-Айленде, наведываясь в гости к друзьям и готовя свое шоу. Поэтому мы договорились встретиться в Candy Kitchen — закусочной в Бриджхемп­тоне, которую Розенталь в нашей email-переписке описал так: «Буфет-мороженое точь-в-точь как в моем детстве, даже пол в нем кафельный. Я бы в нем буквально жил, если бы такое место существовало в Париже, этом городе, покинутом едой».

Зайдя в закусочную, вижу, что 70-летний Розенталь уже расположился в кабинке в дальнем углу помещения, не просматриваемом от входной двери. Оказывается, он пытался заранее заказать именно эту, самую интимную в заведении кабинку. Но ему ответили, что столики здесь не бронируют, так что он попросил своего друга явиться сюда за несколько часов до нашей встречи и, заняв место, придержать его.Мой визави одет в классическую полосатую рубашку под цвет глаз, черные брюки и хлопчатобумажную куртку, с зачесанными назад выбеленными сединой волосами. Он в хорошем расположении духа. Во-первых, у него выходной, во-вторых, сегодня его не донимает воспаление седалищного нерва, мучающее его вот уже несколько лет.

Впрочем, его пресловутая раздражительность никуда не делась — на протяжении нашей беседы она регулярно давала о себе знать. Я могла бы подумать, что это такой способ произвести впечатление на прессу, если бы не знала, что это последнее, о чем заботится мой собеседник. Когда французский Vanity Fair в начале лета готовил для своего первого номера большой материал, посвященный Розенталю, он отказался в этом участвовать. Журнал процитировал слова его партнера Пьера Жене: «Мы благодарны вам за то, что вы уважаете нашу позицию и ждете, когда изделия смогут рассказать о себе сами, без нашего участия». Когда я упоминаю об этом Розенталю, он отвечает без обиняков: «Мне нет никакого дела до того, что думает обо мне мир. Но мне глубоко небезразлично, что думают люди, которые важны для меня». А лично я (хоть и не принадлежу к числу упомянутых) думаю, что у него впечатляющий аппетит: к неприкосновенности своей частной жизни, к совершенству в своем деле и, наконец, к ореховому маслу. А еще — к одному художнику. Но об этом позже.

Розенталь, выросший в Нью-Йорке, регулярно приезжает в Хэмптонс на протяжении вот уже десяти лет. Ежегодно в июле он закрывает свою студию на два месяца. «Все говорили мне, что я не могу так поступать, — пожимает плечами он. — Но с какой стати?» Впрочем, нельзя сказать, что на эти два месяца он вовсе забрасывает свои занятия. «Я кое?что с собой прихватил — поиграть на досуге», — заговорщицки сообщает ювелир. Затем он вытаскивает из нагрудного кармана что?то завернутое в ткань. Это шестикаратный розовый бриллиант в кольце фирменного розенталевского темного сплава, окаймленный крохотными бриллиантиками. «Дайте-ка мне свой мизинец», — шепчет он и надевает мне кольцо. «Этот камень у меня уже очень давно, — продолжает мастер. — Я купил его на аукционе 20 лет назад и только сейчас решил поместить его в изделие». Он оставляет кольцо на моем пальце и вытягивает из кармана другой камень — продолговатый бриллиант, который нравится ему из-за своей огранки, — в наши дни никто не стал бы гранить камень по кривой. Подняв бриллиант, ювелир держит его так, что тот отбрасывает преломленные лучики на бутылки с кетчупом, солонку и перечницу в нашей кабинке. Да, Розенталь живет в утонченном мире — среди его клиентов Лили Сафра, Генри Кревис, Гвинет Пэлтроу и Мадонна. А в 2006 году 22,76-каратное бриллиантовое кольцо, сделанное им для актрисы Эллен Баркин, было продано на аукционе Christie’s за $?1,8 млн. Но Розенталь не сноб. Точнее, говорит, что, вероятно, его можно назвать снобом во всем, что касается качества — но не репутации. «В последнем я никогда не был силен», — признается ювелир. В чем же тогда его сила? Я задаю ему этот вопрос, возвращая камень (он заставляет меня нервничать). «В том, что я делаю что хочу, — отвечает он, добавив: — Мне очень нравится моя способность кого?либо в чем-то убедить».

Иногда доходит до того, что ювелир убеждает клиентов в том, что камень, который они хотят купить, — совсем не то, что им нужно, и просто не очень смотрится на них. «Некоторые мои друзья говорят: «Какой же ты ловкач, какая у тебя продуманная стратегия!» А когда я отвечаю, что у меня никакой стратегии нет, мне не верят. Но это правда, я просто-напросто хочу делать ювелирные изделия по?своему, такими, какими я их вижу». Эта железная уверенность распространяется на все, в том числе и на еду. Не глядя в меню, мой собеседник заказывает жареный сэндвич с сыром и ореховым маслом плюс холодный чай. «Люблю ореховое масло, — произносит он, когда приносят наши тарелки. Затем откусывает гигантский кусок и, жуя, качает головой, выражая удовольствие на лице: — Ммммм…»

Розенталь был единственным ребенком в семье. Он вырос в Бронксе, в районе станции Паркчестер. Отец работал на почте, мать — школьным учителем биологии. Родители учили мальчика всего двум вещам. «Учи английский, сынок, уделяя особое внимание произношению, и всегда делай только то, что хочешь», — повторяли они.

Мальчик проводил много времени в музее Метрополитен и Музее природоведения, пропадая в галереях металлов и минералов. Он мечтал стать художником и поступил в колледж Museum & Art в Нью-Йорке, который позже стал известен как ЛаГардия. Затем он отучился семестр в City College, изучая лингвистику (Розенталь говорил на французском, итальянском и идиш), пока по совету друга, с которым познакомился на отдыхе в Париже, окончательно не перебрался в Гарвард — изучать историю искусств и философию. «В то время в Гарвард принимали одного из восьми подавших заявки и одного из 113 студентов по переводу, — улыбаясь, вспоминает Розенталь, ведь именно он был этим одним из ста тринадцати. — Конечно, мне очень хотелось вернуться в Париж, потому что я был уверен: если ты художник, тебе туда. Поэтому я окончил трехгодичный курс за два года. Я был идиотом».

В 1966-м Розенталь перебрался в Европу, где занимался написанием сценариев. В том же году он встретил швейцарку Джаннет, вместе с которой открыл в Париже магазин принадлежностей для вышивания. Он некоторое время поработал с Джанни Булгари, а уже в 1978-м вместе с Джаннет открыл собственный ювелирный бизнес, хотя ни опыта, ни денег не имел. «Все говорили мне, что это не сработает: я не мог использовать брильянты в старомодной огранке и розовые топазы — никто не хотел такое покупать, — объясняет Розенталь. — Но я не волновался о том, какие камни украшают наши изделия. Для меня важнее был их внешний вид».

Он никогда не делал акцент на размере изделия, хотя сам носил огромные драгоценности: для ювелира на первом месте был цвет. Вот почему ему так нравились красные, фиолетовые, розовые и зеленые камни. Когда он начинал, изделия с цветными камнями ценились совсем невысоко, но это было скорее плюсом, чем минусом: «Тогда о шпинели говорили: а, это те самые поддельные камни. 30 лет назад я покупал шпинель по $300 за карат, а сейчас она стоит в 50 раз дороже».

Мастер с изрядной долей скепсиса относился к методу ценообразования, который в то время исповедовал весь ювелирный мир. «Ни Пьер, ни я не любили говорить о деньгах, и единственный способ не делать из этого проблемы мы видели в том, чтобы устанавливать одну цену для всех, — рассказывает Розенталь. — Мы рисовали макет, обсуждали сроки, материалы и называли соответственную затратам честную цену. Было бы нечестно менять ее после этого». Если покупатель начинал торговаться, его просили на выход: «Представления других людей о том, как должно быть, не соотносятся с моими настолько, что я лучше проиграю, чем добьюсь успеха с помощью чужих советов». Розенталь работает с четырьмя мастерскими в Париже, Женеве и на юге Франции. Он говорит, что делает 100-120 изделий в год, что предприятие стало прибыльным сразу после запуска и что его бизнес полностью независим. «Вначале люди предлагали нам пустые чеки для того, чтобы мы могли открыть магазины в Лондоне и Женеве, и я думал об этом предложении целых 10 минут, — смеется умелец. — И знаете, что я решил? Что не хочу быть обязанным кому-либо. Не хочу, чтобы мной кто-то руководил».

В ювелирной программе в Метрополитен представлено примерно 400 украшений 145 владельцев. «Знаю, насколько крута эта выставка, но когда думаю о ней, не могу представить себя ее частью, — объяс­няет Розенталь. — Мне не по душе такая публичность».

Успех помог ювелиру освоить другие сопряженные с искусством сферы. В 1980-х он открыл парфюмерный салон в Париже.  Последние 15 лет занят подготовкой романа о Джоне Сингере Сардженте: «Абсолютно ничего неизвестно о личной жизни этого художника. Я одержим этой темой и хочу, чтобы моя эпитафия звучала так: он написал роман о Сардженте и был дизайнером ювелирных украшений».

Он находит много общего между писательством и работой ювелира: любой, даже самый крошечный компонент — будь то слово или качество огранки — имеет значение. Розенталь не занимается тем, в чем он не очень хорош: «Я знаю, что мне не следует водить: я постоянно отвлекаюсь и запросто могу кого-нибудь травмировать. Иногда думаю, что было бы здорово снова вернуться в Гарвард и прочитать лекцию под названием «Вкус» — поговорить обо всем, начиная с Веласкеса и заканчивая пастой с соусом из сыра горгонзола. Но, подумав, понимаю, что не стоит: хочу уделять внимание только одному студенту, игнорируя остальных».

И все-таки почему Сарджент? Это увлечение детства. «В 10-летнем возрасте я был очарован его работами. Я срисовал голову Мадам Х (портрет Сарджента 1883-1884 годов) и хранил рисунок под стеклом на столе. И каждый раз, делая уроки, я наслаждался головой Мадам Х», — делится Розенталь. Он уже написал тысячи страниц заметок для будущего романа. Он пишет обычной шариковой ручкой в разлинеенном блокноте, купленном на Лонг-Айленде. Его цель — выкроить время после выставки в Метрополитен и закончить книгу, а потом, возможно, заняться сценарием фильма, посвященного Мадам Х. Кого бы он хотел видеть в главных ролях? «Думал, не спросите. Англичанку Келли Райлли, самую красивую женщину на свете, и Мэттью Гуда, если слегка поправится. В кресле режиссера вижу Стивена Фрирза, хотя, говорят, сейчас он снимает в основном комедии». Розенталь уверен, что кино — «это одна из немногих вещей, которые с годами становятся только лучше».

В планах мастера еще одно большое ювелирное шоу. Оно состоится через два года в Венеции. «Это моя лебединая песня, — говорит он. — С меня хватит».

Впрочем, он не может существовать без работы. Он не любит выставки, но именно они держат его на плаву. «Нужно узнать, сможет ли присутствовать Мадам Х», — добавляет он, имея в виду картину Сарджента. Это свидание крайне сложно организовать, но у Розенталя без сомнения все получится.

А Вы знали что:
Комментарии:
Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *